Читайте также Заброшенные дома в Тульской области. Надежно, как на кладбище Об этом редко вспоминают, но от чернобыльского выброса радиации пострадали огромные площади на территории России.

Что же выяснили ученые? А выяснили главное — это был ядерный взрыв, в результате которого большая часть топлива, примерно процентов 90, вылетела из реактора и распылилась над планетой, в основном в северном полушарии. И получалось, что все жертвы, все мобилизованные люди, все свинцовые фартуки и лопаты, все страдания, болезни, ужасы, страхи — все это было напрасно. И надо было одно — собрать вот такую железную группу единомышленников, понимающих опасность радиационного облучения, имевших цель, знания и желание работать, — и дать ей возможность спокойно это делать.

Но победила «политическая физика» — необходимо было как-то успокаивать народ и мир, а тут партия знала только один способ — закидывание шапками.

Напомню, что после гораздо менее существенной аварии на станции на Три-Майл-Айленде власти США разрешили работы на ней только через пять лет.

В одном из походов инженеров из группы Чечерова в реактор в ноябре 1990 года участвовала и я. Это, конечно, была экскурсия для фотографа: доза, полученная мной, смешна — те самые разрешенные для профессионалов пять рентген. Набрала я их, правда, за несколько часов, но ведь все равно только пять…

Что помню: переодевание в пластиковую одежду, просто упаковывание, замуровывание в нее, чтобы нигде не было никаких дырочек для проникновения радиоактивных частиц, специальные бахилы на ногах, пластиковые перчатки, в которых было неимоверно тяжело снимать, маска, не дававшая нормально дышать… Камера — любимый мой пленочный «Никон» — тоже была в пластиковом мешке, и каждый раз для каждого снимка надо было доставать ее оттуда. Это помогло, но не очень — потом бедный мой фотоаппаратик пришлось долго оттирать медицинским спиртом.

Помню, как заходили на объект, — большинство народа в Чернобыле тогда ходило в защитного цвета ватниках, вот и на меня надели такой же, камера и объективы были попрятаны в карманы ватников и штанов моих спутников, а прошла я, видимо, по чьему-то пропуску — на объекте работали и женщины. Поскольку охрана большинство ребят знала в лицо, то и пропустила нас всех, не очень обращая внимание. В общем, как всегда и везде.

Лезли мы во всей этой неудобной одежде куда-то наверх — и довольно долго. Многие ошибочно считают, что реактор находится где-то под землей — на самом деле, 4-й реактор ЧАЭС — это 35,5 метра над землей.

И вот дальше, когда шли через комнату с пультами управления, накрытыми теперь пластиком, через машинный зал, мимо искореженных турбин, валявшихся повсюду труб, кусков металла самого разного цвета и формы, начало приходить ощущение полнейшего ничтожества человека перед силами природы. Там стояла мертвая тишина, стрелы солнечных лучей из дырок в саркофаге и танцующая в этих стрелах мелкая пыль превращали этот апокалипсис в какую-то странную театральную красоту. Никогда в жизни я больше не видела такой красивой и такой смертельной сцены.

Еще более смертельная сцена была впереди — в центральном реакторном зале, там, где в результате взрыва встала на ребро крышка реактора, которую ребята называли «Елена». Мы смотрели на нее через разбитое стекло операторской. Я чуть подвинулась вперед.

«Лучше не лезь — там две тысячи рентген», — тихо, боясь меня спугнуть, сказал сзади дозиметрист Юра Кобзарь.

Снять мне удалось немного, но, как оказалось, достаточно для получения любимой всеми фотожурналистами награды Золотой Глаз на World Press Photo. Снимки эти обошли весь мир, в моей же собственной стране несколько карточек было напечатано в профессиональном журнале «Советское Фото» в 1991 году, а потом еще парочка — в черно-белом варианте в «Новой Газете».

Я очень рада, что пришла пора напечатать их все.

Фото: Виктория Ивлева
Турбина в машинном зале
Фото: Виктория Ивлева
Дозиметрист Юрий Кобзарь на подступе к лестнице, ведущей в центральный реакторный зал. Многие думают, что Юра светится от радиации — это не так. Просто на нем поверх белого костюма надет еще и специальный пластиковый. Ощущение свечения идет из-за очень сильного света софитов, которые ребята установили сами, чтобы не работать в полной темноте
Фото: Виктория Ивлева
Трубопроводы в машинном зале
Фото: Виктория Ивлева
Машинный зал 4-го блока. Световые лучи получились от дырок в саркофаге
Фото: Виктория Ивлева
Щит управления 4-го блока
Фото: Виктория Ивлева
Дозиметристы Игорь Михайлов и Юрий Кобзарь идут коридорами станции внутри четвертого блока
Фото: Виктория Ивлева
Дозиметрист Игорь Михайлов в центральном реакторном зале. «Веточка», идущая у ног Михайлова слева направо, — часть вставшей на попа «Елены», так все называли крышку реактора
Фото: Виктория Ивлева
Вот эта белая пена и есть «РАДЕЗ» — радиационный дезактиватор, которым надо было мыться всем сотрудникам станции
Фото: Виктория Ивлева
Все сотрудники станции, а особенно 4-го блока, обязаны были проходить специальную проверку на радиацию при выходе с работы. Если сотрудник был недостаточно «чистым», загорался красный сигнал, и турникет не срабатывал. Тогда необходимо было возвращаться и еще раз мыться в душе, применяя «РАДЕЗ»
Фото: Виктория Ивлева
Натюрморт из советских времен, снятый в окрестностях станции
Фото: Виктория Ивлева
Замер уровня радиации в городке Чернобыле, где жили после аварии сотрудники Комплексной экспедиции курчатовского института
Фото: Виктория Ивлева
Заброшенный пруд с видом на колесо обозрения, которое уже никогда не будет работать. Цвет пруда говорит только о ряске и не имеет к радиации никакого отношения
Фото: Виктория Ивлева
Слева: Детский сад в городе Припяти, из которого были эвакуированы все жители.
Справа: Ленин, поселившийся теперь уже навеки в заброшенном детском саду в городе Припяти
Фото: Виктория Ивлева
Спальня в детском саду в Припяти


Соглашусь с тем, что с природой взрыва в Чернобыле ясности нет до сих пор. Тем не менее, с версией именно ядерной природы взрыва согласны многие специалисты-ядерщики.
После того, как пар вылетел в атмосферу, вместе с графитовыми стержнями, реактор разогнался и последующий взрыв был вполне ядерным. Только небольшой мощности. Такие неудачные взрывы на испытаниях называют "хлопок"
Во время съемки преобладающим был бета-распад. Расстояние в несколько метров по воздуху или несколько миллиметров алюминия (корпус фотокамеры) бета-частицам не преодолеть. Т.е. нужно было просто обходить очаги радиоактивности на безопасном расстоянии, пользоваться защитной одеждой и проходить дезактивацию после пребывания в зоне. Что профессионалы и делали.
Максимальный вред получался при попадании радиоактивных веществ в организм (нужны респираторы)